Веселая наука: как смех делает свободным

12:33 15 Сентября 2015

В «Имени Розы» Умберто Эко угрюмый монах Хорхе проклинает смех: «Смех – новый способ, неизвестный даже Прометею, уничтожить страх». Мы находим в этих словах похвалу смеху. Такой смех отделил Украину от России Путина: смешны фантазмы Госдумы, Следственного комитета – всех не перечислить. Кремль, став смешным, проиграл. Но Украина еще не выиграла. Смех дает свободу, будучи обоюдоострым – срывающим маску и с самого смеющегося. Так, смех спасает от ошибок, когда «в чужом глазу соринку видим». Проблема в том, что однонаправленный смех лучше мобилизует, а «видеть бревно в своем глазу» не всегда вдохновляет. Как совместить смех над собой с жаждой деятельности?

Смех молодых, или Карнавал

Читайте также
От патриотизма к пропаганде один шаг

У человеческой культуры много истоков, среди них – вакханалия, карнавал. Общий смех как будто мирит людей, на деле направляет их агрессию на другого. Это замечают уже греки. В трагедии Еврипида «Вакханки» женщины в безумном веселье рвут на клочки царя и танцуют с его головой, насаженной на пику. Вакханки не видят себя: слепота – залог веселья. Но потому-то их веселье на час.

«Не смей меня будить!» – равно скажет россиянин и украинец, точнее, любой, кто самозабвенно упивается смехом над врагом. Недаром в обществе есть запрос на пропаганду.

Вакханалия, или карнавал, существует вне времени. Когда-то в Греции или средневековой Европе для общего смеха выделяли дни. Теперь – это «перестройка»: перерыв между старым и новым. Недаром на рубеже восьмидесятых-девяностых прошлого века в России наступает веселое время. Всюду исчезает внутренний цензор. Все с упоением говорят, нарушают запреты будней: как в старину паства рядилась в чертей, коммунисты надевают маску диссидентов. Но раскрепощение временно: все подражают всем, в одиночку никто не готов отвечать. Поэтому карнавал легко уступает место порядку, чреде превращений из «революционеров» в консерваторов – из противников коммунизма в путинцев.

Правда, ушедший смех оставляет тоску как ожидание нового карнавала, т. е. того времени, когда мир стоял на голове. После карнавала новый порядок лишен безусловности, вечности: все знают, что может быть по-другому. Это конструктивный момент смеха.

Смех старых, или Улыбка сфинкса

Читайте также
По ту сторону добра и зла: как агрессия формирует личность

Томас Манн в романе-мифе «Иосиф и его братья» разделяет молодых и старых по духу людей. Одни живут в лихорадке дела, а, может быть, в дурмане фанатизма – слишком легко молодые убирают преграды с пути. Другие смотрят на мир с улыбкой сфинкса: ничто не стоит веры, но во все можно играть. Томас Манн дает свое прочтение библейскому Иосифу, превращая его в человека с тонкой улыбкой: Иосиф слишком хорошо играет именами всех богов, чтобы верить в какого-то одного.

Улыбка сфинкса ни с кем не объединяет – тот же Иосиф, в сущности, чужд всем, но и никого не избирает в жертвы агрессии, полагая, что умирать и убивать в мире не за что. С агрессией уходит решимость. Дело не в трусости, а в глубинном убеждении: «Все правы, все ошибались».

Из двух зол

Старик Хорхе у Умберто Эко прав: смех уничтожает страх. Но, похоже, не очень гармонично: либо в веселой агрессии, либо во всезнающей усмешке. Каждый вариант ограничен.

Карнавальный смех уничтожает страх в массе: пока все вместе, ничего не страшно. Но каждый в одиночку боится. Недаром любая «перестройка» вызывает сомнения: возможны ли изменения в буднях, после веселья?

Улыбка сфинкса избавляет от страха личность, но не вдохновляет на действие, изменение, ведь тогда слишком хорошо видны свои и чужие недостатки.

Итог: замкнутый круг, выход из которого – индивидуальный (а не массовый) смех с чувством, желанием.

Смех Просвещения

Читайте также
О злорадстве и не только

Пожалуй, свободный энергичный смех – исключение. В истории он присущ Просвещению. Прежде всего Вольтеру.

Вольтер никого не щадит: от «Орлеанской девственницы» прямая дорога к Charlie Hebdo. Но в его смехе нет агрессии, точнее, агрессия смещена с разрушения на изменение. Одну из философских повестей Вольтер заканчивает словами: не стоит разрушать прекрасное целое из-за несовершенства частей. Цель смеха исправление: разве кто-то хочет выглядеть глупо? Тут смех – функция разума, желающего перемен.

Смех Вольтера избавляет от страха лучше холодных рассуждений: он отказывается играть по старым правилам, меняет дискурс – вместо старых понятий возникают нелепые образы. «Скажи кто – «Смеюсь над верой!», – рассуждает небезызвестный Хорхе, – у нас не будет оружия против богохульства». Тут смех – универсальный инструмент: так, скорее дешевый фарс образов чем неточность фактов истории разрушает сегодня «русский мир».

Выводы

Конрад Лоренц в работе «Агрессия» рассматривает смех как тормоз агрессии. Эту роль смех выполняет, трансформируя агрессию в нечто иное. Всегда приятно смеяться над врагом, особенно если враг недосягаем. Поэтому архаичная форма смеха легко переходит в жестокость. Когда такое превращение невозможно, смех тлеет как злорадство. Новое значение смех получает в единстве с культурным содержанием агрессии, желанием переделать мир по своей мерке. Тут смех встречается с разумом и наконец, сделав разум веселым, может сыграть роль Прометея – того, кто, похитив огонь у богов, дал людям свободу.

12:33 15 Сентября 2015

Оставить комментарий

Присоединяйтесь:

Последние новости