Год назад я работал в нейрохирургии в Военном госпитале. Сегодня я командир минометной батареи. У меня нет военного образования, но в душе я воин. У нас 15 боевых дней в месяце, полная батарея минометов и постоянно хорошие результаты.

Всем ребятам-минометчикам по 20 с хвостиком лет! Учатся в престижных вузах, кто-то хотел быть врачом, архитектором, но на данный момент мы защитники своей страны.

Я не мог находиться в мирном Киеве, когда гибли сотнями ребята в зоне АТО. После Майдана я днем работал по основной профессии, висцеральным терапевтом, а ночью – волонтером в хирургии. Видел, каких раненых привозили в госпиталь. И уже тогда знал, с кем воюют. Поэтому собрал вещи и поехал на восток Украины, а уже через неделю меня взяли в штурмовики батальона «Азов».

1

Меня отправили учиться на минометчика, потом был первый боевой, где я проявил себя. Никто не ожидал – меня воспринимали больше как интеллигента, за что я и получил прозвище «Философ». А после того как попали в окружение и три часа гасили, мне дали полномочия. Теперь, будучи рядовым, сегодня я на должности вроде полковника.

Популярные статьи сейчас

Вторая беременность Меган Маркл больше не тайна, принц Гарри все выдал: подробности

Любовь, деньги и не только: названы знаки Зодиака, жизнь которых круто изменится в декабре

"Танці з зірками" неожиданно покинула яркая пара, в сети скандал: "Дальше неинтересно!"

София Ротару после долгой паузы возвращается в Россию: не устояла перед...

Показать еще

Мне нравится в «Азове», что здесь каждый может проявить себя и занять свою боевую позицию, от копания окопов до полковника.

Еще одна разница между ЗСУ и «Азовом» в том, что у нас – воины, а у них — военные. У нас все попроще, никто не козыряет, не ходит строевым шагом. Мы все добровольцы, пришли защищать свою страну, своих близких.

После последнего выезда в Широкино меня наградили. Ребята подошли ко мне по одному, обняли и сказали: «Ты реально заслужил». Было очень приятно. Я каждые пять дней на боевых заданиях, в то время как наши ездят на пять дней через 25. У меня за смену уходит 500-600 мин.

2

Год назад у нас было ни снаряжения, ни оружия. Были каски, покрашенные в черный цвет при помощи баллончика, трофейные автоматы, с которыми мы бросались на танки. Осенью мы еще складывались, чтобы заправить машины, когда ехали на боевые позиции. Сегодня у нас есть уже свои танки, гаубицы, артиллерия, минометы, нормально с БК. Это все заслуга Андрея Билецкого. Он переживает за каждого бойца, для него рядовой не просто боевая единица, а личность.

3

Случаи героизма настолько вошли в обыденность, что это даже пугает

На них уже не обращаешь внимание. От выстрела до разрыва проходит четыре секунды, а затем до следующего выстрела есть еще секунд 70. И ребята, лежа в окопах, умудряются после выстрела и разрыва кинуть пять-шесть мин, упасть снова в окоп – и их просто засыпает осколками. Именно так прошел последний четырехдневный бой в Широкино. Передвигаться могли только ползком.

Однажды парни просто сидели на пятиэтажках с пулеметами – держали пехоту, а их расстреливали танками, нонами и другими орудиями диаметром более 100 мм. Бахали так, что по пол-этажа сыпалось, а они удержали рубеж. Такие случаи ежедневно.

Я не знаю, что этими ребятами движет. Например, моему корректировщику 22 года. Учится в Киеве на архитектора. Когда нас начали полностью обстреливать, я говорю: «Слушай, вот водонапорная башня, нужно бы на нее залезть и корректировать». Он смотрит, улыбается: «Да без проблем».

Человек лезет на водонапорную башню, которая полностью простреливается. Противники видят его и стреляют из всего, из чего могут в него попасть, а он сидит сверху корректирует.

У нас в основном западники – Львов, Луцк, Закарпатье. Пара бойцов из Запорожья и один очень хороший мальчик из Луганска.

4

В прошлом году Мариуполь был на 70% сепаратистским городом

Сейчас ситуация лучше, осталось около 30% «непонятных взглядов». Например, в Широкино наш знакомый гражданский мужчина остановился поговорить с местными женщинами, спрашивает: «Как вы здесь, держитесь?» А они: «Да задолбали эти украинцы, новое оружие на нас испытывают!» Он им: «Вы же видите, откуда оно прилетает. Оно же не может развернуться». А они: «Может, может». Но такие случаи сейчас уже редки.

А на неподконтрольной территории – массовая истерия. Едет, например, мусоровоз, из него миномет стреляет. Если миномет на один градус не довести, он стреляет на 200 метров вправо или влево от цели. И летят эти мины куда угодно – в дома, в крыши. А потом жители, в которых попали, рассказывают, что это их «укры бомбят».

Я считаю, что добровольцы по всей линии фронта сдерживают третью мировую войну, потому что путь на Европу лежит через нас. Если мы развернемся и уйдем – будет взят Мариуполь. А оттуда до Днепра уже рукой подать, потом – и до Европы недалеко. Но я думаю, мало кто это понимает.

5

Я не могу спокойно ходить по Киеву. Моя последняя ротация была в январе, несколько дней я провел в госпитале – и сразу обратно. Когда я вижу спокойную гражданскую жизнь, мне кажется, что никто не задумывается, что на востоке идет настоящая война. Когда я показываю ребятам фотографии, у них шок, они не верят, что такое может быть. Думают, мы там просто сидим на блокпостах.

Каждый раз меня спрашивают, зачем я поехал воевать, меня же никто не призывал. А я не понимаю, как может быть по-другому. Это моя страна, моя обязанность, мой долг.

Вопрос, на который я не знаю как ответить: «Ну как там?». Если ты мужчина, можешь поехать и сам посмотреть. Есть ребята, которые говорят: «Я бы пошел воевать, но боюсь, что меня забаранят (убьют. – О. Б.), и не могу себя пересилить. Вот их я уважаю, потому что они признались. А когда тебе начинают рассказывать: «Я в политику не вмешиваюсь, у меня куча детей» и так далее…

Ради детей – это ведь как раз стимул! Мне часто говорят: «Тебе хорошо, у тебя нет семьи, детей, то есть тебе все равно». Да если бы у меня был ребенок, я бы вдвойне-втройне пошел воевать, потому что это делаю это ради будущего наших детей! Я бы не хотел, чтобы моя манюнька жила под красным террором.

6

Война в том формате, в котором идет сейчас, уже себя изжила. Есть, правда, еще версия, что под Широкино питерские курсанты-артиллеристы отрабатывают свои практические навыки.

Сами сепаратисты и российские военные в Широкино уже не хотят ехать. Помню, как у нас процентов 70 ребят было двухсотыми и трехсотыми, но наши потери к потерям врага были 1:100. То есть у нас, к примеру, на 2 часа дня было шесть трехсотых, я тогда тоже затрехсотился – под грады попал. А у них уже было человек 500 двухсотых.

Да, нам сложно противостоять против этой махины: у них более мощная техника, больше страна и потребностей больше. Но тем не менее, если бы все пошло радикально, думаю, закончилось бы быстро. Хоть цена была бы высока. Как на Майдане – помните?

Нам нечего им противопоставить, но мы на своей земле, и на нашей стороне Бог. Не знаю, в каком он формате – Один (верховный бог в германо-скандинавской мифологии – О. Б.) или еще кто-то, но он действительно на нашей стороне.

7

Я минометчик. Давайте будем реалистами: думаете, у меня есть шансы пройти войну до конца? Мы живем на тротиле, нас постоянно кошмарят. Вы видели хоть одного минометчика или сапера на пенсии?

В этот выезд я думал, что смогут вернуться только пару человек. Мы четыре часа сидели в блиндаже из бетона толщиной метра полтора – и он просто сыпался. И пришло в который раз осознание, что шансов нет.

Именно на войне я понял, что такое жизнь здесь и сейчас. Прошлого нет, потому что все забывается на фоне нового. Будущего – совсем нет: я залез на крышу, стою, корректирую, и у меня в 10 сантиметрах от головы проходит пуля.

У меня нет ни минуты вперед. Только то время, в котором я нахожусь.

Я делаю то, что должен делать. Я холодно воспринимаю то, что ребята радуются, если зажмурили врага, взорвали машину. Мне этих дураков искренне жаль. Иногда мы бываем прямо как меч в руках Господа Бога. Ты чувствуешь себя «всего лишь орудием, которое согласно сценарию вершит должное».

Все, что ни делается – к лучшему. Мы же не видим всей картины. Даже если нам кажется, что настал конец света, это просто означает, что мы через плохое идем к хорошему. У нас, может, был шанс через хорошее идти к хорошему, но мы его пропустили. И теперь идем через плохое, путем проб и ошибок.

8