Официальный ответ: народ любит Сталина за Победу. Как будто это так – война в моде. Один вопрос: где герои — те самые добровольцы, что закроют собой пулеметные гнезда? Чуть что, так называемые герои бегут в либеральные СМИ и плачут — помогите, Минобороны пособия лишает. Вообще-то, это выдача военной тайны.

Умирать по заветам Сталина не хотят. Хотят жить. Как же жить? — спросит кто-то. — Вы читали «Архипелаг ГУЛАГ»! — А с какой точки зрения? Палач там равен богу — в его руках жизнь и смерть, а жертва у его ног, покорная, униженная.

Палачи в отличие от героев уже в строю: в ходу слова «национал-предатель», «враг народа», а также доносы. ГУЛАГ снова манит деньгами и властью без труда и таланта.

Сталин — наше потребление

Говорят, Россия — высокодуховная страна, готовая поголодать за святое дело. Но кто больше думает о еде, сытый или голодный? Голодный, сытый уже интегралы вычисляет.

Человек, по Франклину, животное, делающее орудия труда. Древний охотник мастерит пращу. Праща — это не жаркое из зайца, но меткий выстрел и заяц в руках. Когда охотник делает пращу, он воображает жаркое. Охотник голоден. А что воображает Демокрит, когда говорит — все вещи состоят из атомов? Точно не жаркое. Демокрит сытый. Это значит, что по мере развития культуры человек все больше действует не по причине голода.

Популярные статьи сейчас

Заседание Совбеза ООН по Украине, скандал со «слугой народа» и выходка Богдана – главное за ночь

Беллуччи, Энистон и другие красотки за 40, которых бросили мужья: "богатые и знаменитые тоже плачут"

Полякову потаскали лицом по полу, кадры «атаки» попали в сеть: «коленом в живот»

Кондратюк поделился планом реинтеграции Донбасса: "Будет жесткой"

Показать еще

Там, где голод остается в роли движущей силы, культура замирает. Но именно голод – движущая сила в голодной стране.

У Жванецкого есть монолог в тему: «У академиков зарплата хорошая, госпремия тоже ничего, если сразу по почте получить. Но ведь открытия нужно делать. Нет, вы скажите что – я открою», — заключает сатирик. Этот монолог без прикрас показывает: даже когда речь о высоких формах культуры — о науке! — в воображении советского человека живет то же, что у охотника, — жаркое.

Это модель науки а-ля Лысенко. Славный сталинский академик Лысенко открыл: заройте пшеницу в снег, получите новый сорт, морозостойкий. Как открыл? Услышал: Сталин за теорию Ламарка – мол, влияние среды задает признаки организма – раз; Сталину нужна морозостойкая пшеница – два. Открытие очевидно: сказали что – открыл.

В новой России открыт летающий топор, им юные ученые похвастались перед Путиным на авиасалоне МАКС-2015. Молодежь на правильном пути, верна традициям: делает открытия на раз-два. Назад к истокам — раз, вперед к высоким технологиям — два, летающий топор, пожалуйста, — три.

Результат деятельности а-ля Лысенко лишен полезности. Поэтому в нормальной системе не будет вознагражден потреблением. Россия узнает это на практике, когда в конце 1980-х идет на мировые рынки. Но в своей системе результат вознагражден. Какой-нибудь Чубайс демонстрирует черно-белый планшет, его хвалят, и у корпорации «Роснано» появляется очень много денег. Конечно, эти деньги берутся не из воздуха, а из других отраслей. Образуется иерархия, внизу которой — те, кто может работать (обреченный класс), а вверху — те, кто паразитирует на чужом труде. Сталин в таких случаях говорил о «дани» — соберем «дань» с крестьянства.

Сталин — наша власть

Древняя власть не знает границ: царь Ксеркс равно готов высечь море и своих рабов, весь мир в его глазах – раб. Но новая власть подчинена мере: не имеет смысла сечь природу, нужно знать ее законы, вредно сечь людей, нужно понимать тенденции в обществе. Власть – это деятельность, сообразная с законами, тенденциями. Такой власти достаточно, если система работает на полезный результат. Любой, кто хочет большего, – безумец.

А если система работает по-другому, не на результат? Принцип такой работы описывает Достоевский в «Записках из подполья». Его маленький человек не знает и не хочет знать законов, тенденций. «Что мне законы — мол, это противно природе вещей, — кричит мелкий чиновник в отставке. — Я хочу!» В пустом протесте видит коллежский асессор (нижний гражданский чин в царской России. — Ред.) свою свободу: пусть в стену упрусь, пусть пряником рискну, а докажу — человек я, а не фортепьянная клавиша. Кажется: вот он, гимн свободе. Но нет, это гимн чему-то другому: безответственности, которая рождается в патриархальных обществах. Человек в таком обществе не принимает решений — на то начальство есть! — а потому не умеет отвечать за поступки. Парадокс в том, что начальство тоже не умеет, не с Луны же оно прилетело. И вот результат: вся история риск без пользы, но с эффектом, шумом.

Две модели власти — Барак Обама и президент Бурунди. Бедняга Обама не может пойти на третий срок, а лидер Бурунди — может. Кто из них сильнее? — Тот, — ответит асессор, — кому конституция не помеха.

Власть как вызов всему лишена полезности, долговечности. Она распадается, а затем снова воссоздается, как древние империи, зависящие от сильной руки государя-воина. Сталин, Путин, а между ними – пустота. Хотя Путин тоже попадет в пустоту, приди на его место кто-нибудь покруче.

Говорят, сталинизм – тотальная несвобода. Это не совсем так: у палача свобода (в смысле по своей глупой воле пожить) широка, как никогда. Тут сделаем уточнение: в жизни реального палача страх перед начальством мог перевешивать прочие радости. Но есть образ палача, абсолютно свободного. По Солженицыну, чекист мог арестовать любого, без мотива, даже без выгоды для себя: взбрело на ум – арестовал. Это апогей свободы воли. Не стоит говорить, что жертва не сопротивлялась, смирялась с обреченностью. Перед униженной, распластанной на полу жертвой палач рос, утверждался в своих собственных глазах.

Насилие как архаическое выражение свободы, власти свойственно не только сталинизму. За тем же самым едут в ИГИЛ. Важно, что тяга к такому насилию определяет любовь к ГУЛАГу или ИГИЛу. Все разговоры о Победе (или Пророке) лишь прячут очевидное. Это — полуварварская стыдливость: когда мучить хочется, но не просто так, а за святое дело.

Сталин — наше оправдание

У Достоевского опять-таки в «Записках из подполья», в любопытном портрете маленького человека, есть еще одна идея: сознание своей униженности — источник странного наслаждения. Никем я не смог сделаться, ничего не смог ни начать, ни окончить, но разве не это — удел умного человека?

Деятельность? — спросит кто-то. — Это ремесло узколобых фанатиков, палачей, — ответит умный человек. Все зло от деятельности. Хватит действовать, почувствуйте трагедию века.

Палач, жертва — две стороны сталинизма, равно готовые ощутить себя особенными. Увидеть в себе трагедию века, придать своему опыту универсальное значение. Сталинизм тут — экспортный товар. «Нам нечему учить американцев», — как-то сказал Войнович. — «Как нечему? — возмутился кто-то из зала. — Я был в ГУЛАГе». — «Но они-то не в ГУЛАГе и не хотят там быть».

У палача и жертвы общая модель жизни. Поэтому в путинской России все со знанием дела занимают свои места: кто-то готовится стрелять в толпу, кто-то вздыхает – репрессии идут. Все это со вкусом, даже с удовольствием.

Сталинизм рожден отсталостью и закрепляет отсталость. Но пока он существует, отсталости словно нет, ведь есть гораздо более сильные эмоции — голод, страх, унижение. Они вытесняют пресные проблемы современности. Это называется встать с колен.